Дата: 16.08.2021 Автор: Ирина Корнеевская Фотограф: Мария Григорьева
Помочь Фонду

Я помню, что не одна такая

Монолог женщины, которая поборола рак, невыносимую боль, токсичные отношения и стала ещё сильнее

Помочь Фонду

Я узнала о своей болезни неожиданно: мне было 27 лет, я только познакомилась с мужчиной, влюбилась, мы собирались строить семью. Но я постоянно утомлялась, просыпалась по ночам в холодном поту — просто не знала, что происходит и никуда с этим не шла. Однажды мы поехали кататься на лыжах, после чего я почувствовала, что у меня начинается цистит. Обратилась к урологу, он отправил меня на УЗИ — там обнаружили опухоль в почке, сказали, что нужно сделать КТ и обследоваться дальше. Мне дали заключение, я прочитала расшифровку в интернете, и всё поняла сама. Тяжело было осознать, что это действительно с тобой происходит. Я ревела несколько дней, открывала заново лист, читала и всё равно не верила. 

Тяжело было осознать, что это действительно с тобой происходит / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Тяжело было осознать, что это действительно с тобой происходит / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Мы с моим мужчиной оба не могли поверить в происходящее. Рядом был любимый человек, хотелось жить. Он искал врачей, чтобы опровергнуть заключение, возил меня на обследования, переживал, поддерживал. Я очень долго не шла в онкоцентр. Об опухоли мы узнали в январе, а с февраля по май пытались найти какой-то вариант щадящего вмешательства, чтобы сохранить почку. Очень хотелось частичную резекцию, а не полное удаление, но в России предлагали только радикальные методы. На операцию за границей не было денег.

К онкологу в онкоцентре было попасть непросто, нужно было достаточно долго ждать. Мы обошли кучу знакомых и нашли знакомого онколога-уролога. Он принял меня в ординаторской и сказал, что, конечно, надо делать операцию. В онкоцентре даже на приёме по знакомству я просто не могла находиться — там настолько тяжёлая атмосфера, что только ложиться и умирать. И потом, вся эта волокита с посещением врачей, многочасовое стояние в очереди. Если к пожилым все относятся с пониманием, уступают место, то я стояла в очереди из последних сил. Я не встретила никакого сочувствия, понимания, доброжелательности по отношению к себе. Я вышла с приёма и ещё какое-то время думала, не могла решиться лечь в онкоцентр на операцию.

В поисках врачей и больницы мы потеряли время. Меня прооперировали только в мае.

Я не встретила никакого сочувствия, понимания и доброжелательности / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Я не встретила никакого сочувствия, понимания и доброжелательности / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана


Боль, боль, боль

Моя мама — врач-реаниматолог, но я очень долго не решалась сказать ей о болезни, боялась, что у неё случится нервный срыв, ведь она переживает всё в себе. Несколько лет назад у неё уже был инсульт на нервной почве, после которого она очень долго восстанавливалась. А потом снова тяжёлый нервный срыв. Я сказала ей, только когда уже стало известно о необходимости моей операции. Мама отреагировала внешне очень стойко, и именно она быстро нашла знакомого врача, с помощью которого я попала в урологическое отделение областной больницы, где меня прооперировали. Мне полностью удалили почку — это была полостная операция, был разрезан весь бок.

Мама отреагировала внешне очень стойко / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Мама отреагировала внешне очень стойко / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

До сих пор помню момент, когда я проснулась. Не знаю, реанимация это была или операционный блок, но помню, какое ужасное было ощущение: тяжело и страшно. Я проснулась на металлической каталке оттого, что было очень больно. Руки и ноги были привязаны, как делают всем на время операции, и, видимо, была вставлена дыхательная трубка. Не могу говорить, не могу шевелиться — и дикая боль, просто невыносимая боль. Ко мне подошёл тот самый анестезиолог, поставил обезболивающее, и потом я уже проснулась в палате.

Не могу говорить, не могу шевелиться — и дикая боль, просто невыносимая боль / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Не могу говорить, не могу шевелиться — и дикая боль, просто невыносимая боль / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Несколько дней я не могла прийти в себя. У меня очень высокий болевой порог, но я просыпалась от боли и просила сделать укол. Обезболивающих, которые ставят в больнице, не хватало, мама мне добавляла дозу втихушку, под одеялом, потому что я не могла вытерпеть. Три дня я просыпалась, получала укол и засыпала. Мама сидела рядом всё время, днём и ночью, она боялась, что от такого количества обезболивающего сердце не выдержит.

Мама сидела рядом всё время, днём и ночью, она боялась, что от такого количества обезболивающего сердце не выдержит / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Мама сидела рядом всё время, днём и ночью, она боялась, что от такого количества обезболивающего сердце не выдержит / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Потом, когда сняли катетеры и дренаж, мама в любом состоянии пыталась меня поднять, потому что чем больше лежишь, тем тяжелее вставать с кровати. Поднимала в туалет, на перевязку. Сил не было вообще, от боли скручивало, ведь полостной шов большой, в полживота. Рана затягивалась, а я ходила полусогнутая, чтобы было не так плохо. Мама помогала мне мыться — даже стоять сил не было. Выписали меня быстро, через 7 дней. Дома я тоже ничего не могла сделать без помощи мамы.

У меня не было внутренней поддержки, внутренней заботы о себе, только жалость. Я была очень напугана ситуацией, а моему мужчине тяжело было видеть меня в таком беспомощном состоянии, он старался не находиться дома — со мной всё время была мама. Её поддержка, несмотря на авторитарность и ссоры, была очень важна для меня.

У меня не было внутренней поддержки, внутренней заботы о себе, только жалость / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
У меня не было внутренней поддержки, внутренней заботы о себе, только жалость / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана


На моём месте

Мама требовала, чтобы я прошла химиотерапию. В конце концов я уступила — мы стали ездить на приёмы к химиотерапевту, обсуждали дальнейшее лечение. Это был сложный момент — я не хотела проходить эту терапию. Знала, что после неё будет очень плохо, выпадут волосы — мне казалось, что этого я просто не выдержу. Мой любимый мужчина сказал, что не сможет видеть всё это и просто уйдёт. Для меня это был невыносимый уже удар. Я ревела целыми днями. Тогда я из последних сил держалась за близких людей. Мне было страшно потерять его, я не хотела жить без него. Сейчас же я бы очень быстро показала ему, где выход. А тогда я отказалась от химиотерапии. Но не только из-за него.

Я ревела целыми днями. Тогда я из последних сил держалась за близких людей / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Я ревела целыми днями. Тогда я из последних сил держалась за близких людей / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

В онкоцентре мы беседовали с заведующей, и это были неприятные разговоры. Я читала, что химиотерапия не слишком эффективна при раке внутренних органов, а «летит» весь организм. Мне было 28 лет, у меня был любимый человек, хотелось семью. Я спросила, смогу ли я иметь детей после химиотерапии. На что заведующая мне ответила: «Вы вообще жить хотите? Забудьте про детей, вам выжить надо, какие вам дети?». После этого я развернулась и ушла.

Другой врач, к которому я обратилась, тоже настаивал на терапии. Я его спросила: «Представьте, что на моём месте ваша жена — он довольно молодой женатый человек. Если бы вы с женой планировали детей, как бы вы отнеслись к химиотерапии?». Он помолчал-помолчал и сказал, что не стал бы делать, потому что неизвестно, как и сколько времени химия будет выводиться организмом.

«Вы вообще жить хотите? Забудьте про детей, вам выжить надо, какие вам дети?» / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
«Вы вообще жить хотите? Забудьте про детей, вам выжить надо, какие вам дети?» / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана


Мрак из прошлого

Восстановиться было непросто: операция полостная, все мышцы разрезаны, половина живота висит, и как его возвращать в рабочее состояние непонятно. Когда я начала ходить самостоятельно то поняла, что на многое не хватает сил. Я носила бандаж, чтобы шов не разошёлся, не поднимала тяжести. И тело постепенно восстанавливалось.

С моим мужчиной мы даже съездили на машине в отпуск на Алтай. Это была какая-то сумасшедшая идея, но очень хотелось взбодриться, нужна была какая-то встряска. Я вернулась в работу, начала брать съёмки. Мне хотелось сохранить отношения, несмотря на всё произошедшее, но в какой-то момент я поняла, что не могу его простить. Мы сильно поругались. Я тогда уезжала за границу на съёмки и попросила его съехать к моему возвращению. Он долго пытался вернуться, долго просил прощения, но мы всё-таки расстались.

Я не могу его простить / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Я не могу его простить / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Это мрачные воспоминания. Когда не знаешь, за что схватиться, на что опереться, где искать поддержки. Помню, что во время болезни моя близкая подруга перестала со мной общаться. Я позвонила ей рассказать, что случилось — онкологическое заболевание, будет операция. Она говорила: «Я с тобой, я тебе помогу, я тебя поддерживаю». Но больше ни разу мне не звонила, ни разу не приехала в больницу. Примерно через месяц после операции мы договорились о встрече в кафе — я ждала её, а она просто не пришла. Боль и шок. Больше я её не видела.

Она говорила: «Я с тобой, я тебе помогу, я тебя поддерживаю». Но больше ни разу мне не звонила, ни разу не приехала в больницу / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
Она говорила: «Я с тобой, я тебе помогу, я тебя поддерживаю». Но больше ни разу мне не звонила, ни разу не приехала в больницу / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Я помню, что я такая не одна. Через три года у меня было подозрение на метастазы в кость, и я лежала в онкоцентре, чтобы у меня взяли пункцию. Пролежала там три дня в большой общей палате, где ещё были женщины; все прооперированные. И я помню, в коридоре одна женщина говорила с кем-то по телефону: «Меня ещё из больницы не выписали, а муж уже ушёл».

«Меня ещё из больницы не выписали, а муж уже ушёл» / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана
«Меня ещё из больницы не выписали, а муж уже ушёл» / Фотография Марии Григорьевой для Фонда Ройзмана

Всё это, рак, токсичные отношения, боль и уход друзей, изменило мои личные ценности, моё отношение к людям. И люди поменялись. Сейчас в моей жизни есть близкие друзья. Я знаю, что они всегда ко мне придут и просто будут рядом.