Папа, не плачь

Как в маленьком селе живёт семья, на долю которой выпало слишком много боли

Автор фото: Аня Марченкова
Автор статьи: Марина-Майя Говзман
Пётр и Анна (все имена героев изменены в целях безопасности) с двумя сыновьями живут в небольшом селе рядом с Екатеринбургом. В истории этой семьи есть несколько болевых точек, которые саднят до сих пор. Первая точка — Анна, её жизнь в рабстве у собственной мамы — фанатично верующей женщины. Вторая точка — маленький Даня, которого врачи приняли за опухоль и отправили Анну на опасное для ребёнка исследование. Третья точка — Пётр, измотанный и обессилевший мужчина, который уже не верит, что сможет им помочь. Он в отчаянии пришёл за помощью на приём к Евгению Ройзману — сломалась машина, на которой он ежедневно возит Даню на реабилитацию, Анну — к психотерапевту. Так мы с ним познакомились. 

Отправная точка

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана



 Автобус останавливается у белой церкви с синей крышей и башенками — главной достопримечательности села, куда два года назад из Казахстана переехали Анна и Пётр с сыновьями. Башенок на церкви несколько, каждую венчает тонкий золотой крест. Много крестов. Через несколько минут подъезжает бурая «нексия», и пока я залезаю в неё, Пётр выпрыгивает из машины и наскоро крестится, глядя на храм. 

Число жителей села никак не может дотянуть до двух тысяч. Живут тут, в основном, в деревянных избах и небольших панельных домах. Во дворах на бельевых верёвках бьются на ветру наволочки, вдоль клумб из шин прогуливаются коты. Пока мы медленно едем по бугристой сельской дороге, машина Петра сдавленно хрипит и кашляет.

* * *

Мы подъезжаем к вытянутому панельному дому. Пётр с Анной и сыновьями живут на первом этаже. Дверь в квартиру — нараспашку.

— Снимайте куртку! — На меня выпрыгивает Даня , подбегает, настойчиво хватает за руку и тянет на себя моё пальто.  

Следом за ним выпрыгивает Гриша и подбегает к брату. Мальчишки падают на пол, борются, громко кричат. 

У шестилетнего Дани — аутизм. Его диагностировали два года назад, когда семья переехала из Казахстана в Екатеринбург. Через три года родился Гриша — совершенно здоровый. 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Мальчишки забегают в гостиную. Комната большая, обои в разноцветных штрихах от фломастеров, у стены — кирпичная печь, в дверной косяк хаотично вставлено несколько листов с распечатанными иконами. В комнате мебели почти нет — только небольшая тумба со старым телевизором и истёртый диван. На диване сидит Анна. У неё бледная кожа, чёрные волосы с редкими серебристыми нитями и зелёные глаза за оправой очков. Голос у Анны твёрдый и бесцветный, будто из него вытянули все оттенки, эмоции и полутона.

Даня  становится в угол, закрывает уши и зажмуривается. Анна говорит, так он чувствует необходимое уединение. Гриша подбегает к нему, наскакивает на брата, оба вновь падают на пол и начинают по нему кататься. Гриша вскакивает и отбегает, но через несколько секунд всё повторяется, и Пётр торопится их разнять. Пока он возится с мальчиками, мы с Анной уходим в комнату. 

Всё пространство спальни занимает ветхая кровать, одну стену облепили блестящие бабочки, другую — фотообои с венецианским пейзажем. Анна сидит напротив неё и будто тоже вписана в пейзаж. Этот искусственный праздничный фон в противовес к её рассказу кажется грубой издёвкой. 

Болевая точка

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


В пять лет Анну пытались изнасиловать. 

«Меня оставили с соседом — мать торопилась на работу. Он раздел меня, прикасался. Когда вернулась мама, я рассказала ей, что случилось. За эти слова меня избили прямо при нём. Тогда я усвоила, что взрослым доверять нельзя, поэтому больше никому не рассказывала о том, что происходит дома».

Она показывает мне неестественно выгнутые пальцы рук — когда Анна была маленькой, двоюродный брат несколько раз вставил их в дверной проём и прищемил. Родители о переломах знали, но врачам не показывали. Она привыкла прятать пальцы, научилась держать ладони, чтобы не было видно — родители убеждали её, что показывать такие руки на людях — стыдно. Я увидела их больше часа спустя с начала нашего разговора. 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


«Папа вторую дочь не хотел, — продолжает Анна, —  у меня уже была младшая сестра, поэтому настаивал, чтобы мы выглядели как двойняшки, и нам с сестрой покупали одинаковую обувь — одного размера — в которой я должна была ходить, даже если нога не вмещается, — Анна смотрит на свои стопы — пальцы на ногах тоже искривлены, заползают друг на друга. — Когда я пошла на медкомиссию перед первым классом, врачи были в шоке, к девятому классу я обнаружила, что уже не могу носить нормальную обувь — ходить очень больно».  

В Екатеринбурге Анна занимается с психотерапевтом — она боится мужчин и до сих пор учится доверять людям. 

«Много лет я искала человека, который пытался меня изнасиловать. Было дикое желание с ним расправиться – казалось, после этого будет легче. Потом я нашла его, но ничего не сделала». 

Анна мечтает получить высшее образование, выучиться на юриста и работать адвокатом — защищать тех, кого, как когда-то её, никто не смог защитить. 

Жизнь с мамой 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Когда Анне было восемь, её родители развелись. Мама должна была лечь в больницу на протезирование сердечной аорты. Когда она уехала на операцию, отец отправил сестру Анны к родственникам, а саму девочку оставил дома — закрыл дверь и ушёл. 

«Это ничего: дома было ещё тепло, еда оставалась. Я просто ждала, когда он придёт. У меня стёрлось ощущение времени».

Через несколько дней пришла мамина подруга, хотела взять какие-то вещи. Увидела, что Анна дома одна без взрослых, забрала её к себе и оформила опеку. Изредка Анну навещала бабушка. Мама вышла из больницы только через год, и девочку передали из-под опеки ей, как ближайшей родственнице. 

«У неё после операции что-то случилось с психикой — она ударилась в религиозный фанатизм. Заявила, что нельзя читать книги, слушать музыку, выбросила на помойку телевизор. Теперь я должна была ходить в закрытой одежде и платке. В доме нельзя было шутить и смеяться, новые вещи покупать было нельзя — носить только то, что нам отдают».  

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Голос Анны не меняется. Она отдаляется от своего рассказа, отдаляется от меня, смотрит прямо глубокими зелёными глазами и продолжает своим бесцветным голосом: 

«Помню, какой позор я испытывала, когда пошла в школу в мужской ушанке и бабушкиных валенках — надо мной все смеялись. Но ничего сделать я не могла». 

Религиозное смирение не сделало маму Анны мягче: девочку били за любое непослушание и неосторожно сказанное слово. Денег в семье не было, Анна с сестрой ели баланду, приготовленную из ботвы, которую мать рвала на улице. При соседях она не стеснялась называть дочь своей рабой.

«Как-то раз она побелила в комнате стены, залила пол извёсткой и заставила её смывать. Извёстка не оттиралась. Кожу разъело до дыр, я уже не могла мыть. Она стояла надо мной с ремнём. Пришла соседка, молча отобрала у меня тряпку и всё вымыла сама — даже сказать ничего не смогла от увиденного». 

Вскоре маму Анны ограничили в родительских правах. Сестру отец забрал к себе. Анна попала в детский дом  – на этот раз соседка не смогла её забрать. 

«Эта жизнь показалась мне раем: там кормили, не били и давали нормальную одежду. Возвращаться обратно не хотелось. Директор вызывал меня на беседы, но я ему так ничего и не рассказала».  

Мама подала иск о восстановлении в родительских правах  – его удовлетворили. После возвращения из детского дома стало только хуже. 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


«У меня появилось ощущение бессмысленности жизни. Сложилось впечатление, что так происходит в каждой семье, просто все об этом молчат и никто не рассказывает».

Мама Анны была против медицинской помощи. На глазах девочки из-за этого погибла бабушка. Она приехала погостить из деревни, а ночью у неё начались страшные боли — дали о себе знать камни в почках. Вызывать «скорую» мама запретила и закрыла дверь в комнату. Анна слышала крики. Через два дня бабушка впала в кому и умерла.  

«Когда в доме была полиция, я ничего не смогла им рассказать, потому что с пяти лет не доверяла взрослым. Этот камень я ношу с собой по сей день».  

Кажется, этого уже достаточно, чтобы история Анны выглядела чудовищно, но когда девушке было шестнадцать, у неё обнаружили опухоль яичника. Обратиться к врачу мама запрещала, и в больницу девушку забрали на «скорой», которую она вызвала сама. Анну спасли. Она показывает два шрама возле ключиц — от дренажных трубок. Два бледных пятна на ещё более бледной, почти как бумага, коже. 

Когда Анне было двадцать пять, мама умерла. Анна не скрывает, что испытала облегчение. 

«Тогда у меня не было жалости. Я жила в семье, где таких чувств не было. У меня до сих пор нет эмпатии, мне сложно сострадать людям. Когда у меня появилась собственная семья, все нанесённые мамой и отцом травмы полезли наружу: я смотрю на своих детей и не понимаю, как мои родители могли так жестоко со мной обращаться».

Точка опоры 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Через общих знакомых Анна познакомилась с Петром. Он старше её на пятнадцать лет. 

«У него покладистый характер, — говорит Анна. — Он спокойно относится к моим потребностям и особенностям. Например, я могу спать только в отдельной комнате, иначе у меня появляется ощущение опасности и тревоги. Мне часто нужно уединение. Я не могу воспитывать детей — могу только обеспечить им бытовые условия. Заниматься с ними долго у меня не получается». 

Сейчас семье важно решить вопрос с квартирой: на ту, в которой живут Пётр, Анна и их мальчики, уже нашлись покупатели. Собственник даёт возможность её приобрести, но денег на первый взнос нет: Анна не может получить материнский капитал без российского гражданства, чтобы его оформить нужны большие деньги. Пётр считается ухаживающим за ребёнком с инвалидностью, поскольку у него гражданство России есть, поэтому работать официально он не имеет права. Переезжать в Екатеринбург Анна и Пётр боятся: съёмное жильё в большом городе стоит дорого, а Даня может испортить ремонт. 

«У нас на Новый год никто не рожает» 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


До переезда Анна и Пётр жили в маленьком казахстанском пригороде. Когда Анна забеременела, врачи решили, что снова даёт о себе знать опухоль — несмотря на признаки токсикоза и положительный тест на беременность. На УЗИ они не увидели ни опухоль, ни ребёнка и отправили на МРТ органов малого таза — противопоказанное при беременности обследование. 

«Врач, сделав его, сказал: “Я с себя ответственность снимаю — тут беременность”», — вспоминает Анна. Чтобы узнать, что с ребёнком всё будет в порядке, девушка помчалась к генетику. Врач сразу сказал, что из-за воздействия МРТ беременность может прерваться. 

«На большом сроке мне предложили лечь в стационар. На третий день вкололи лекарство — я почувствовала его вкус во рту и в носу, будто в меня его влили, перестала чувствовать руки и ноги, уши заложило, потемнело в глазах. Штатных реаниматологов в маленькой больнице не было. На моё счастье реаниматолог был в здании — пришёл на чью-то операцию». 

У Анны случился анафилактический шок. Не дождавшись реаниматолога, нарушив протокол, медсестра оказала девушке первую помощь и спасла ей жизнь. Врач пришёл спустя несколько минут. 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Из-за аллергической реакции никаких лекарств Анне больше не давали. Даня  должен был родиться второго февраля. Но тридцатого декабря у Анны отошли воды. 

«Медсестра сказала мне: “У нас под Новый год никто не рожает”. Объяснила, что у них нет кувёзов и детских реаниматологов. Мне сделали укол, останавливающий роды и отправили в город. Организм был готов к родам, но я ждала до 1 января. Тогда я ещё не знала, какой это риск для ребёнка и для меня».  

Когда начались роды, у Дани пропало сердцебиение. Врачи, посовещавшись, сказали Анне: «У ребёнка голова уже в родовых путях, если делать кесарево, то  только щипцами, он будет инвалидом. Машин, чтобы отправить вас в Астану, у нас нет. Пишите расписку, что к нам претензий не имеете». Расписку Анна писать отказалась и настояла на операции. 

«Когда после родов у меня спросили, хочу ли я его взять, я впервые испытала злость: как им пришло в голову, что я могу от него отказаться?», — вспоминает Анна. 

Точка невозврата 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Врачи поставили Дане диагноз: «ишемия головного мозга, поражение ЦНС». Не заметили огромную грыжу, из-за которой ребёнок долгое время не мог есть. Лечение не назначили. 

Дома Анна заметила, что мальчик не реагирует на игрушки, но может часами играть с ниткой. Некоторые звуки и голоса вызывали у него панику. Потом начались судороги. 

«Однажды они начались во сне. Когда я это заметила, у меня на руках уже был бордовый трупик — остановилось дыхание. Муж звонил в "скорую" — через час приехал фельдшер. Я умею оказывать первую помощь, поэтому всё делала сама — в машине не было никакого оборудования. Эмоции отключились, я всё делала на автопилоте.  Когда его привезли в больницу и забрали, меня стало колотить, началась паника». 

Даню спасли. Анна настояла на переезде в Екатеринбург — у Петра там была родня. 

Точка сборки

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Старенькая «нексия» до отказа была набита вещами. Мальчишки в дороге капризничали, поэтому ехали, в основном, ночью. Днём останавливались, чтобы Гриша и Даня  могли размяться, побегать и отдохнуть. 

За двое суток добралась до Урала. Пётр вспомнил, что в ближайшем к городу селе живут его знакомые. Те приняли семью, как долгожданных гостей: соорудили ночлег, накормили, затопили баню. А потом предложили остаться в деревне. Сказали, что у них есть знакомый, который построил коттедж, и квартира ему не нужна, а покупателей нет. 

«Когда мы переехали, в квартире ничего не было. В первую ночь спали на полу, на сумках. Соседи помогли: кто стулья принёс, кто диван отдал, кто — кровать».

Петру и Анне квартира нравится: она сухая, тёплая, места в ней достаточно. Оба боятся, что их выселят: недавно нашёлся покупатель, сдавать жильё в аренду стало невыгодно. А здесь радует даже отсутствие ремонта — Даня рисует на стенах и треплет обои. К тому же все деревенские знают, что Даня часто сбегает из дома — может найти ключ, открыть дверь и уйти гулять.

«Когда он сделал это впервые, было жутко, — говорит Анна. — Мы поехали крестить младшего. Даня пошёл на горку рядом с храмом, я мельком глянула в другую сторону — на крещение, и в этот момент он пропал. Его искали по всей территории, а он ушёл на болото, разделся, собрался купаться — болото стало его засасывать, а он ни позвать на помощь, ни крикнуть не может, ни вылезти — координация нарушена. Вовремя его нашли».

В Екатеринбурге Дане прооперировали грыжу, нашли астму, которую не замечали врачи в родном городе. Даню показали психиатру: мальчик получил инвалидность и диагноз «аутизм», ему подобрали реабилитацию. 

* * * 

Анна впервые позволит себе рассмеяться, когда мы сядем за стол  – его расставили в гостиной. Даня ставит перед нами сковородку с жареной картошкой — единственное блюдо, которое он ест (у людей с аутизмом часто проявляется выборочность в еде — прим.ред), приносит миску с овощами. Анна радуется, что он начал помогать по дому. 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


Пётр с тарелками выходит из небольшой кухни, где за маленькой двухкомфорочной плиткой темнеют прокопчённые обои, а над вытяжкой стоит бокал с веточкой искусственного растения и рядом бдит икона богоматери с младенцем. 

В это время в гостиной Гриша берёт кота и наваливается на него всем телом, хватает обеими руками и тащит за собой. Кот терпит. У кота есть выбор — он приходит сюда по балкону от соседей и в любой момент может уйти, но не уходит.

«Даня  за себя постоять не может, он очень добрый мальчик. Гриша наоборот  – любит подраться. У него слабо развита эмпатия – наверное, в меня»,  – говорит Анна.

После еды мальчики забираются на вертящийся стул, Пётр начинает их раскручивать, объявляя пункт назначения космической ракеты. При семье он бодрится, но в его осторожных фразах чувствуется внутренний надлом. 

Тем временем Анна показывает мне снимки на мобильном телефоне. Среди них есть фото крошечного мальчика с незнакомой мне женщиной — это Гриша с крёстной. 

Анна хорошо знает Библию  – мама заставляла её учить наизусть целые отрывки.

«К религии я отношусь осторожно, но знаю, что Бог есть, просто его все называют разными именами», – Анна отводит взгляд. К концу совместно проведённого дня я замечаю в её голосе распустившиеся эмоции и оттенки  – робкие, возможно, неожиданные даже для неё.  

Когда я собираюсь в Екатеринбург, Пётр сразу вызывается подвезти меня до остановки.

«Папа, не плачь» 

Аня Марченкова для Фонда Ройзмана


На улице похолодало, накрапывает дождь, бельё с верёвок сняли, коты разбежались по дворам и квартирам. Пётр может говорить только оставшись со мной один на один.

— Понимаете, я ведь не пессимист, но меня так загнали в угол, что я уже рыдать готов, — говорит он. У него худое лицо, когда-то оно было красивым, но сейчас взгляд потух, под глазами появились синяки и морщинки, щёки впали и покрылись щетиной, — Мы из Казахстана два года назад приехали, там ребёнком не занимались, всё ему шизофрению ставили, только приехав сюда, мы стали получать реабилитацию. В Казахстане никто об аутизме ничего не знает. А у жены очень сложная судьба. 

Пётр выполняет в семье роль тьютора и страшно устал. Он ухаживает за мальчиками и старается, как может, поддерживать Анну. Пётр жестикулирует скованно, будто от тоски и усталости его движения становятся сонными.

— Анна вам большей части не рассказала. По её жизни можно снять фильм или написать книгу.

— Вас её история не шокировала, когда узнали?

— Жизнь у меня тяжёлая была, меня уже трудно чем-то удивить, — вздыхает. —  Честно говоря, я всю жизнь провёл в одиночестве, так и не встретил никого близкого мне по духу, кто бы меня понимал. С Анной мы познакомились, когда у самого уже надежды не было и никто не верил, что я создам крепкую семью. Её родня была против свадьбы — я намного старше неё, к тому же был женат. 

Мои родители и друзья тоже были против. Не знаю, что это за любовь — отеческая или мужская. Но я её люблю. Пятьдесят лет никому не нужен был, никто не знал, сыт ли я, спал ли. А Грише три года, и он иногда мне говорит: “Папа, не плачь, не расстраивайся”. 

Спасибо, что дочитали до конца! Пётр обратился за помощью в Фонд Ройзмана — мы помогли необходимой суммой на ремонт машины. Сейчас у семьи остались нерешённые вопросы с квартирой, нужно продолжать заниматься реабилитацией Дани, Анне — посещать психотерапевта и решить вопрос с гражданством. Людей, которым нужна помощь, обращается много, чтобы мы и дальше могли с ними работать, подпишитесь, пожалуйста на ежемесячное пожертвование в пользу «Фонда Ройзмана». Если вы чувствуете, что можете помочь героям лично –  напишите нам.

Помочь проекту

Через интернет

SMS с кодом

Через сбербанк

Банковской картой или электронными деньгами

Регулярные списания с вашей банковской карты или PayPal для поддержки проекта будут списываться пока не будет собрана вся требуемая сумма. После завершения сбора средств ваши автоматические пожертвования будут перенаправлены на следующий сбор в рамках такой же категории нуждающихся или на уставные цели фонда.

Единоразовое пожертвование в пользу проекта .

Я хочу пожертвовать: 100 руб.

Отправьте SMS на короткий номер 3443 с текстом сообщения: ЛЮДЯМ 100

«ЛЮДЯМ» - идентификатор пожертвования нашего фонда, 100 - сумма пожертвования в рублях.

Обратите внимание, что между идентификатором и суммой обязательно должен стоять пробел!

Для пожертвования конкретному проекту, укажите его название после суммы, поставив между ними пробел.

Услуга доступна для абонентов: sms

Комиссия с абонента - 0%.
Пожертвование осуществляется на условаях публичной оферты

Скачайте и распечатайте квитанцию, заполните необходимые поля и оплатите ее в любом отделении банка.

Скачать квитанцию

Пожертвование осуществляется на условаях публичной оферты

Напомнить

Напоминать сделать пожертвование в другое время

Частота напоминания