Дата: 18.10.2021 Автор: Ирина Корнеевская Фотограф: Полина Скомаровская
490
Помочь Фонду

— Ты сильная. — Ага.

Известие о раке ошеломило Валентину. Ей говорили: «о чём ты думала?», «ты сильная — ты справишься», «я тебе сообщу, когда выходить на работу». Но волшебных слов не было. Была только сила и желание жить

Помочь Фонду

(Не) прикладывайте капусту

О своём диагнозе я узнала в ноябре 2018 года. Было непросто набраться смелости и обратиться к онкологу. Я работала, у меня были бурные выяснения личных отношений, всё было закручено — мне было не до этого. Я всё откладывала, откладывала и пошла к онкологу, только когда поняла, что больше нельзя терпеть боли в груди, резкие перепады настроения и изменившиеся пищевые привычки.

Я шла к врачу с целью услышать, что ничего страшного нет, ерунда, «вы зря беспокоитесь, прикладывайте капустку, всё рассосется» — думала, что рак может быть у кого угодно, но только не у меня. Где-то глубоко-глубоко был страх, но я запрятала его ещё дальше. Я пришла — и врач тут же начала меня отчитывать сразу на «ты»: «Ты где была? Ты почему тянула время?». Я думаю: «Зачем она мне это говорит, что случилось, что я сделала не так?». Даже сначала оглянулась, думала, она не со мной разговаривает. Посмотрела — я одна — она ко мне обращается. Она была уверена с первого посещения, что это у меня точно есть онкологическое заболевание.

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана

— Как давно беспокоит?
— Примерно полгода.
— О чём ты думала полгода? Ты запустила свою болезнь, ты понимаешь, что тебе нужно срочно лечиться? Я тебе срочно выписываю анализы, прямо завтра беги в онкодиспансер, прямо беги за помощью!

Я была не готова к такому разговору и такому повороту событий.

Наш доктор — своеобразная женщина. Мне показалось, она убеждена, что надо говорить всё, как есть, и нельзя давать людям расслабляться ни на секунду. Нужно напугать человека, чтобы он не ждал, не терял времени. Если бы она сказала мне мягко: «Может быть, вам надо пройти обследование», — я бы, наверное, ещё тянула время. Думаю, она насмотрелась в кабинете на сопли, слёзы, истерики. Может быть, щадя себя, она приняла позицию нападения.

Я в шоке, будто на автомате, оделась, взяла все бумажки, документы и вышла. Был ноябрь, уже стемнело, на улице было тихо и морозно, был сильный снегопад. Люди шли с работы, детишки с санками, какие-то парочки, а у меня крутилась одна мысль: «Всего час назад я была такой же, как и вы, со своими планами и мечтами, но как жить теперь? Где взять деньги, с чего начать? И вообще, сколько я ещё проживу?».

Мне хотелось кому-нибудь сообщить об этом — написать родственникам, дочери, сёстрам. Но я решила пока не беспокоить близких — а вдруг не подтвердится. Подумала, что сообщу всем, когда уже буду знать диагноз на 100 %. Не знаю, почему я написала только коллегам, что на какое-то время пропаду из-за онкологического заболевания. Мне всё равно надо было кому-то сообщить, выплеснуть. 

Я пошла пешком до дома — там несколько остановок. Страха за себя у меня тогда не было, я думала, что просто не выживу. Мне казалось, что я приду домой, лягу и не проснусь.

IMG_7519.jpg
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана


Два дня тишины

Я не знала, как проходит лечение — никто не объяснил мне регламент, не рассказал, что с человеком происходит, какие операции его ждут. Я начала копаться на всяких онко-форумах, где была куча ненужной информации. Чем больше я узнавала, тем страшнее мне становилось.

Больше всего меня беспокоило, как правильно выстроить линию поведения с родственниками. Сказать родным — это больнее, чем сам диагноз. Я боялась причинить боль маме, дочке. Боялась побеспокоить людей, потому что у всех свой ритм жизни, свои планы, а я со своей болезнью вклиниваюсь в них, ведь мне потребуется помощь. Если бы меня кто-то научил, объяснил, что в болезни нет моей вины и что родные обязательно помогут, что это моя мама, моя дочь, мои сёстры — от меня никто не откажется. Мне не хватало этого настроя.

Первым о диагнозе узнал любимый человек. Мы были девять лет вместе, он был на десять лет младше — самооценка у меня тогда была до небес. Когда я сообщила ему о диагнозе и о том, что мне надо лечиться, он заверил, что этот путь мы пройдём вместе: «Всё будет хорошо; пусть отрежут грудь, мы тебе новую поставим; не переживай; у тебя будет десять медсестер, которые будут тебя облизывать с головы до ног; я всё сделаю; я за всё заплачу». У меня выросли крылья: «Зачем я буду беспокоить своих родных, когда у меня есть мужик, который всё возьмет на себя?». Но спустя несколько дней я поняла, что ему это не интересно, что финансово он не вытянет, что это только слова. Я решила расстаться с ним, чтобы не было никаких отвлекающих от лечения факторов. Я берегла каждую капельку эмоций, не хотела растрачивать свое время, мысли, силы на бессмысленные ожидания.

Позже о диагнозе узнали мои сёстры и племянницы. Маме я боялась говорить, ведь эта новость могла убить её в прямом смысле: три года назад она похоронила своего сына, моего брата, и опять такой удар. Когда брат погиб, помню, я злилась на него за то, что мама так сильно переживала, жила с этим грузом. Я никогда не думала, что сама нанесу ей такой же удар своей болезнью. Когда диагноз подтвердили, я не могла разговаривать дня два в принципе. Я просто выла. Мне было невыносимо больно сообщать маме об этом, поэтому я попросила свою сестру сделать это за меня. Узнав о диагнозе, мама закричала так, что живущие через стену соседи прибежали, подумав, что кто-то умер.

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана


Вспять

В общении с дочерью, Настей, я тянула время — говорила, что мне некогда, что я сплю, занята, просто отключала телефон. Я не знала, как сказать, боялась услышать реакцию, не представляла, как она отреагирует. К тому же, она недавно вступила в новую должность, я боялась её отвлекать и доставлять неудобства. Но она спросила меня в лоб.

— Мам, что с тобой происходит?
— Я прохожу обследование, у меня онкология.
— Почему ты раньше мне не сообщила?
— Я не хотела тебя беспокоить.
— У тебя онкология, почему ты не считаешь нужным мне об этом сообщить?

Она подумала, что я поставила её на последнее место — все знают, а ей не посчитали нужным сообщить.

Настина поддержка была для меня очень ценной. После каждого похода к врачу было важно с кем-то поделиться — что со мной делали, что дальше будут делать. Дочь тогда была моим наставником, учителем. Я знала, что она ищет информацию, что она девочка смышленая, что она мне поможет. «Интернет — помойка, всё, что тебе нужно знать, скажут врачи», — и я прекратила копаться во всяких форумах. Она терпеливо ждала, когда я проревусь ей в трубку, никогда не перебивала, всё выслушивала. Я не знала, как выйти из этого состояния, успокоительные уже не помогали. Дочь давала мне советы: «Мам, может быть, тебе послушать какие-то медитации, мантры, чтобы прекратить просто плакать». Делясь с ней, я перекладывала груз ответственности на её плечи. Я была уверена, что она вытянет меня своим оптимизмом. Как в детстве, когда она болела, я вела её за руку и говорила: «Не бойся, всё будет хорошо, я рядом». Сейчас она меня ведёт за руку, и говорит: «Я рядом, всё будет хорошо, не бойся». И она достойно всё это выдержала.

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана

Когда я лежала в больнице после операции, она не приезжала ко мне. Она говорила: «Мам, у нас сейчас такая ситуация, либо я буду рядом с тобой сидеть, но без денег, либо я буду зарабатывать тебе на лечение и реабилитацию». Мне многие говорили: «Как так — операция, а ты одна? Почему твоя дочь не с тобой?». Да, мне хотелось, чтобы она была рядом, но я понимала, что она правильно сделала. Я рада, что у меня такая дочь.

Подруги и сёстры тоже пытались поддержать меня, но писали стандартные фразы: «мы с тобой», «ты сильная». Это не работает никак — бесполезно. Первое, что ты думаешь: «Ага, вам легко говорить, что я сильная». Когда я подстриглась налысо, каждый человек говорил: «Волосы не зубы, отрастут». Вам легко это сказать, а как это пережить молодой женщине? Я всегда ходила с длинными волосами, с причёской. Сходить в парикмахерскую, побриться налысо — это тоже испытание. Я приходила вечерами в тёмную квартиру. Одна в четырёх стенах.


Вакансий нет

До болезни я работала в частном магазине кондитерских изделий. Уже на стадии обследования было тяжело совмещать лечение и работу. Работодатель вслух не высказывал недовольство, но я видела, что ему не нравится, что я всё время отпрашиваюсь, меня постоянно надо заменять другими сотрудниками. Я решила уволиться на время и не доставлять неудобства коллегам. Уходила перед операцией. Работодатель не предложил помощи, просто сказал: «Ты сильная, ты выдержишь всё».

Позже я решила вернуться на работу, он сказал: «Когда будешь готова, выходи, мы тебя всегда ждем». Я уверена, что он сделал это из корыстных целей. Сотрудник я хороший, покупатели меня любили — со мной была тёплая атмосфера, уют, покой. Я вернулась., пока проводила лечение химией — и когда потеряла волосы, тоже выходила на работу.

Для меня работа, поддержка покупателей были спасением. Многие, бабулечки мои любимые, говорили, что они молятся за меня, заказывают службы за моё здоровье. Выяснилось, что среди моих покупателей есть батюшка — не знала об этом. Он спросил прямо: «У вас онкология?». Я говорю: «Да». Он начал говорить мне, что наш Господь всесилен, надо молиться, надо верить, всё будет хорошо. Сказал, что он будет проводить молебны о моём здравии. После разговора с ним мне стало легче. Может, это совпадение, не знаю, но мне помогло.

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана

В один прекрасный момент я чувствовала себя настолько плохо, что работодателю начали задавать вопросы. Люди видели по моей внешности, что со мной что-то не так — я в косынке, без бровей, без ресниц. Мне кажется, его спрашивали: «Что с Валей, почему она работает?». Вопросы были не о том, почему работает больной человек, а о помощи: «Может быть, у Вали такая тяжёлая финансовая ситуация, что ей приходится работать?».

Однажды я ушла на выходные, из которых меня просто не позвали на смену, вот и всё. 

— Когда выходить? 
— Я пока взял девочку, она стажируется, я тебе сообщу.

Не сообщил. Меня отодвинули, не объяснив ничего. Это был очередной удар — остаться без работы. Она была мощным тылом, которого я лишилась и осталась с диагнозом одна на съёмной квартире.

Я была уверена, что дочь обеспечит меня, но начала искать работу, чтобы остаться в обществе. Сначала я подавала анкеты в магазины. Тогда у меня ещё не отросли волосы после лечения, и, просто видя мой внешний вид, работодатели отказывали. Когда мне подтвердили статус инвалида, я обращалась в службу трудоустройства. Там мне сказали: «Таких, как вы, никуда не берут. Здоровых-то никуда не берут, что вы хотите?». В одном месте я даже успешно прошла трёхдневную стажировку. Я сразу предупредила, что у меня инвалидное удостоверение, статус онкобольного, я лечусь, но могу работать, не боюсь физического труда, я справлюсь. Но потом директор сказал: «Мы думаем, что для вас будет лучше не работать здесь, потому что вам будет тяжело». Они приняли решение за меня.

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана

Отказывая, работодатели не смотрели мне в глаза. Потому что смотреть в глаза, где нет ресниц и нет бровей, наверное, неприятно. Я-то чувствовала себя уверенной даже в этом образе. Многие делают себе татуаж бровей, наклеивают ресницы. Я не комплексовала, не чувствовала, что отличаюсь чем-то от волосатых и от «бровястых». Но работодатели, видимо, стремились обезопасить себя, не хотели шокировать покупателей нездоровым продавцом. Я бы отработала в сто раз больше, была бы благодарна за то, что мне пошли навстречу.

Один раз я шла по улице — куда-то из одного потенциального места работы в другое — и мне в руки сунули газетку с объявлениями. Первое попавшееся объявление было — требуется швея-надомница. Я позвонила и сразу сказала, что у меня рак. Я умею шить, умею работать — единственный недостаток, что у меня нет волос, а остальное всё в порядке. И работодатель мне сказала: «Это не проблема, мы будем рады вам помочь». Сначала я шила дома, потом стала ездить на работу. Мне очень удобно совмещать моё лечение и работу — есть свободное время, всё прекрасно. Думаю, к лучшему, что я ушла из торговли, потому что нашла более выгодный для себя вариант. Я с ними до сих пор, мы сдружились, меня всё устраивает.


Волшебные слова

Перед операцией я не представляла, что меня ждёт. Поток онкобольных огромный, это просто конвейер: режут, зашивают, химия — у врачей нет времени объяснять, некогда размусоливать.

— Что будут со мной делать?
— Вырежем опухоль.
— Как это будет происходить? Грудь отрежут?
— Посмотрим. 
— А вдруг это ошибка? Может быть не надо ничего делать, может быть вы ошиблись? — спрашиваю я, лёжа на операционном столе.
— Нет никакой ошибки, закрывайте глазки.

Когда я проснулась после наркоза, я не хотела себя принимать. Я хватала за руки любую медсестру, врача, анестезиолога, которые подходили посмотреть на моё состояние, и просила: «Уколите мне что-нибудь, чтобы я уснула». Я не хотела осознавать, что у меня другое тело. Торчали все эти трубки, мне казалось, что я всегда буду ходить с ними, всегда буду перемотана, всегда буду в этом состоянии. Я не хотела возвращаться в реальность, я хотела загнать себя в такое состояние, чтобы спать, спать, спать, а потом проснуться — всё нормально, это сон.


Потом я сама за собой ухаживала, перевязывала швы. Из-за этого часто видела в зеркале своё отражение, смотрела и думала: «Да нет, красивый шовчик». Потом даже хвалилась: «Посмотрите, какой у меня красивый шов». Я видела страшные — а у меня всё идеально, всё красиво. Я приняла себя даже такой. Оказывается, можно жить даже с одной грудью. Ничего страшного!

Я всё-таки считаю, что одна прошла этот путь. Думаю: «Блин, я же всё это пережила, я осталась живой!». Да, поддержка родных, дочери, матери — всё бесценно, но я всегда была одна. Со мной никто не ходил в больницу, меня никто никуда не возил — везде одна. Я думаю: «Блин, да я же крутая! Я же офигенная! Я всё это выдержала!»

Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана
Коллаж и фотографии Полины Скомаровской для Фонда Ройзмана

Я шла к этому долго: через горы транквилизаторов, успокоительных, через мантры, аффирмации, прогулки. Прохожу химию и знаю, что через два дня у меня будет побочка не нервную систему — я готовлю себя заранее, пью таблеточки, заранее прихожу к воде — у нас тут Волга — всё хорошо, жизнь замечательная. Сама себя вытягиваю. Поддержка близких неоценима, но это всё не то. Никто не сказал мне такого слова, которое я бы хотела услышать. Сейчас мне продолжают писать: «Ты сильная, ты молодец». Да, спасибо. Я понимаю, что люди не знают, что сказать, и никто не скажет, потому что человек сам должен всё для себя сделать. Нет никакого волшебного слова.

Мы, когда со старыми друзьями встречаемся, спрашиваем: «Как дела?». Я говорю: «Не выросла грудь! Наверное, ем мало капусты, доктор, что я делаю не так?». Мы, пациенты, помогали себе сами. Мы поддерживали друг друга, не говорили про болезнь с плохой стороны — что, да, может печально закончиться. Мы просто обращали всё в шутку, потому что не знали, как ещё поддержать себя. Только смехом и спасались.